Социально значимое имущество в банкротстве: к вопросу о конституционной определенности статьи 132 Закона о банкротстве

Это, пожалуй, больше текст для юристов, особенно тех, кто занимается банкротством и сложными имущественными спорами. Но и тем, кто просто интересуется темой границ судебного усмотрения, конкурсной массы и защиты собственности, он тоже может быть небезынтересен.

Иногда правовая проблема возникает не там, где суд явно нарушил закон, а там, где сам закон оказывается недостаточно определённым для настолько серьёзного имущественного результата.

В одном деле спор возник вокруг положений пунктов 4, 4.1 и 4.2 статьи 132 Закона о банкротстве – о социально значимом имуществе. Формально речь шла о вполне понятной вещи: в процедурах банкротства закон должен учитывать не только частные интересы кредиторов и должника, но и публичный интерес, если имущество связано с жизненно важной инфраструктурой. Однако на практике из этих норм может быть выведена гораздо более жёсткая конструкция, чем та, которую прямо и ясно описал законодатель.

Проблема в следующем. Торги и договор купли-продажи имущества должника были признаны недействительными. Казалось бы, базовое и ожидаемое последствие – возврат имущества в конкурсную массу, то есть восстановление того имущественного состояния, из которого затем уже можно двигаться дальше по процедуре банкротства. Но имущество не было возвращено в конкурсную массу, а было передано в муниципальную собственность, причём как итоговый имущественный результат спора. Одновременно вопрос компенсации был решен не по ясной законодательно заданной формуле, а через судебное усмотрение – с опорой на «баланс публичных и частных интересов», но без чётко прописанного в самой норме механизма.

Вот здесь и возникает то, что, на мой взгляд, можно назвать конституционной неопределённостью.

Неопределённость не в том, что закон вообще молчит о социально значимом имуществе. Он не молчит. Неопределённость в другом: допускает ли статья 132 Закона о банкротстве в её нынешнем виде и в том смысле, который ей был придан в конкретном деле, такую модель последствий, при которой оспаривание торгов не восстанавливает конкурсную массу, а, напротив, приводит к окончательному выводу имущества из неё в пользу муниципального образования.

Если да, то где критерии?

Где внятный ответ на вопросы:

• когда именно допустим такой переход;
• почему именно он, а не обычная реституция, становится итогом признания торгов недействительными;
• кто, в каком порядке и по каким правилам определяет компенсацию;
• почему эта компенсация может не совпадать с рыночной стоимостью;
• и где вообще граница между допустимым балансированием публичного интереса и фактическим уменьшением конкурсной массы без предсказуемой процедуры?

Может ли норма ст. 132 Закона о банкротстве считаться конституционно определённой, если из неё выводится столь серьёзное последствие для имущественной сферы должника и кредиторов.

С точки зрения конституционного измерения проблема здесь тройная.

Первая – статья 35 Конституции РФ, защита собственности. Когда актив, составляющий конкурсную массу, выводится из неё не по прозрачной и заранее предсказуемой процедуре, а по конструкции, которую фактически достраивает суд, это уже не просто технический спор о способе исполнения. Это вопрос о допустимых пределах вмешательства в имущественную сферу. Если закон не устанавливает чётких критериев и ясного механизма, такое вмешательство может приобретать несоразмерный, а по эффекту почти конфискационный характер.

Вторая – статья 19 Конституции РФ, равенство и запрет произвольного правоприменения. Когда норма допускает слишком широкое усмотрение, результат начинает зависеть не столько от права, сколько от того, каким именно образом конкретный суд сочтёт нужным «сбалансировать интересы». Для имущественных споров такого уровня это уже само по себе тревожный симптом.

Третья – статья 46 Конституции РФ, право на судебную защиту. Ведь если инструмент оспаривания торгов в банкротстве вместо восстановления конкурсной массы приводит к её окончательному уменьшению, сама судебная защита становится в известном смысле парадоксальной. Формально спор выигран в части недействительности торгов, а экономически конкурсная масса не восстановлена. Защита оказывается не только непредсказуемой, но и во многом бессодержательной с точки зрения цели процедуры банкротства.

Необходимо конституционно-правовое уточнение нормы закона.

На мой взгляд, в этой истории главный вопрос звучит так: может ли оспаривание торгов по продаже социально значимого имущества в банкротстве завершаться не восстановлением конкурсной массы, а фактической муниципализацией имущества – при отсутствии в законе ясного, прямого и предсказуемого механизма такого результата?

Если ответ на этот вопрос не дан самим законом достаточно чётко, значит, проблема действительно выходит за рамки «обычной судебной ошибки» и становится проблемой конституционного качества правового регулирования.

Это, повторюсь, история скорее профессиональная. Но именно на таких делах хорошо видно, как правовая неопределённость сначала выглядит как узкий технический дефект нормы, а потом превращается в очень конкретные имущественные потери – для должника, для конкурсной массы, а в конечном счёте и для кредиторов.

Кузнецов Евгений Алексеевич